Информационный листок коммунистов г. Сосновый Бор 24.09.2018 год
Инопланетный разум оказался слабее земного!
Что лучше – Сталинская или Нобелевская премия? И что страшнее – взрыв термоядерной бомбы на Новой Земле или подрыв Академии наук изнутри? Обо всём этом, а также о шалостях Ньютона и Эйнштейна, перевернувших мир вверх дном, и о роли инопланетян в работе советских и американских учёных рассказал главному редактору «Аргументов недели» Андрею Угланову лауреат Нобелевской премии по физике академик РАН Жорес Иванович АЛФЁРОВ.
По постановлению партии и правительства
– Уважаемый Жорес Иванович, начиная разговор о проблемах современной науки, её влиянии на развитие, а может, и выживание человечества, хотелось бы начать с того момента, когда экономика и техника передовых стран стали не просто обновляться, а буквально взлетели до сказочных высот в своём развитии…
– Могучим двигателем развития экономики, различных технологий, науки, вообще развития страны в целом является микроэлектроника. Как происходило это развитие? В 1959 году Килби в США предложил интегральные схемы. Но сначала был изобретён транзистор. За создание первого точечного транзистора Джон Бардин и Уолтер Браттейн получили Нобелевскую премию, Уильям Брэдфорд Шокли был введён в эту троицу, поскольку он сделал первый транзистор на P-N-переходах. Массово транзисторы по технологии Шокли делать было нельзя, технология появилась несколько позже на фирме «Бэлл». Когда в январе 1953 года я пришёл работать в Физико-технический институт, по постановлению правительства мы занимались такими технологиями.
А далее возникла необходимость создавать интегральные схемы. Те же американцы поначалу не стали этого делать – решили, что очень дорого. Гораздо дешевле и выгоднее использовать транзисторы. Но в 1961 году разработка на интегральных схемах появилась – нормальная[end_short_text] рабочая технология. И в 1962-м партия и правительство приняли решение о создании Зеленограда как центра микроэлектроники с набором предприятий, исследовательских центров и всего, что нужно. Так что мы раньше американцев оценили будущие перспективы.
Помимо всего прочего мы создали компанию «Планар» – производство под землёй на глубине 8 метров. Там сложные машины – степперы переносили изображение интегральной схемы на кремний. Так мы заложили основы своей микроэлектронной промышленности. Да, научная основа – американская. А наша ошибка была в том, что мы всё делали только для оборонки.
– Напомним читателям, за что вам была присуждена Нобелевская премия по физике. С какой формулировкой?
– За создание современных коммуникационных информационных технологий. Джеку Килби – за его вклад в создание интегральных схем, Алфёрову и Кремеру – за создание полупроводниковых гетероструктур и создание быстрых опто- и микроэлектронных компонентов. Мы дали современную оптоэлектронику и СВЧ-транзисторы, которые обеспечивают всю телефонную связь. Когда вы берёте в руки гаджеты, то вы пользуетесь интегральными схемами Килби и транзисторами, которые созданы на основе наших работ, моих и моих учеников. Без этого не было бы и современных цифровых фотографий.
- Лично для меня – это одно из последних великих научных открытий, которое можно не просто «пощупать руками», этим пользуются ежеминутно практически все жители земли. А что дальше? Казимир Малевич, нарисовав «Чёрный квадрат», объявил, что это символ конца искусства – всё уже написано и изображено в каких угодно формах. Пришла ли наука к своему «чёрному квадрату»? Для меня отрицательный ответ означал бы, к примеру, что учёные приступили к изучению и практическому использованию силы гравитации. Победа над ней означала бы начало нового технологического уклада.
– Очень трудный и сложный вопрос, я на него не дам ответа, но скажу следующее. Развитие мировой цивилизации, по крайней мере за последние три столетия, было связано прежде всего с развитием науки и применением науки для развития и создания новых технологий. Могу назвать имена двух великих людей, которые внесли огромный, потрясающий вклад в это дело. Исаак Ньютон – это и есть гравитация в конечном счёте, но гравитационные волны – Альберт Эйнштейн. Развитие науки, создание новых технологий до начала XX века – это использование открытий Ньютона и тех, кто был вокруг него.
В 1905 году 26-летний клерк патентного бюро в Берне Альберт Эйнштейн сделал несколько работ, которые определили развитие науки в XX столетии. Первая была связана с внедрением фотонов и квантов света. Затем специальная теория относительности, затем Е=mc2. Что из этого последовало дальше – ещё одна работа, которая навела порядок в броуновском движении. И Эйнштейн встал рядом с Ньютоном.
Хочу сказать о том, что у нас не очень-то пропагандируют. Альберт Эйнштейн в 1949 году написал статью «Почему социализм?» и опубликовал её в первом номере журнала «Ежемесячное обозрение» (Monthly Review), который стал издаваться в Нью-Йорке. В этой статье Эйнштейн обратился к экономическим и социальным проблемам и чётко показал, что капиталистическое общество занимается лишь одним: отъёмом собственности друг у друга на законных основаниях. А выходом из этого являются только социалистическая собственность и социалистическое общество. Хотя это может привести к раскрепощению личности человека, и последствия могут быть пострашнее.
Он заострил внимание на том, что капиталистическое общество создало ещё и систему образования. А оно воспитывает молодёжь на принципе «давайте отнимать собственность друг у друга». Такая система образования неприемлема, и в подавляющем большинстве мы не отдаём себе отчёта, какое кошмарное преступление против развития мировой цивилизации мы нанесли уничтожением социализма в нашей стране. Созданием Советского Союза и социалистического общества мы бросили вызов им всем и сказали, что общественная собственность на средства производства и система образования, созданная на этой основе, позволяют создавать социально справедливое общество. С нами они не смогли справиться.
Соревнование США и СССР – залог прогресса
Я часто привожу такой пример. После присуждения нам Нобелевских премий и нобелевского банкета было нечто вроде пресс-конференции, которую проводила компания Би-би-си. И мой коллега американский профессор Хекман – сотрудник Чикагского института мировой экономики, который получил премию Нобеля по экономике, сказал такую фразу: «Научно-технологический прогресс второй половины ХХ века полностью определялся соревнованием СССР и США. И очень жаль, что это соревнование закончилось». Подчёркиваю, что это говорил американский экономист. И развал великой страны на самом деле – трагедия.
– У вас есть собственное мнение, почему рассыпался Советский Союз? Не из-за голосования же депутатов РСФСР на самом деле?
– С моей точки зрения, было налицо предательство политической верхушки СССР. Я сейчас скажу такие слова, которые вы редко, наверное, где-то прочитаете. Выдвижение Андроповым в качестве лидера страны Михаила Горбачёва говорит о том, что Юрий Владимирович и задумывал развал СССР.
– И всё-таки почему это могло произойти?
– С одной стороны, прав Хекман в том, что в СССР был научно-технологический прогресс. А с другой – большинство населения страны жило бедно. Мы тратили средства на военно-промышленный комплекс, возможно, с большим перебором.
Но, проводя ту захватническую, преступную приватизацию, мы сказали всем группам населения, что вы многое получите, станете богаче. И вот на этот обман люди клюнули. Занимаясь наукой, высокими технологиями, даже будучи избранным на съезд народных депутатов, я этого не понимал и не принимал. И в конце концов не клюнул на сказки про личное обогащение. Понимал ли что-то Горбачёв – не знаю, может, просто дурак. Не верится в то, что он специально какой-то кошмар задумывал. А Ельцину было плевать на всё, ему важно было стать начальником, пролезть в Кремль.
– Для Горбачёва, наверное, уровень был слишком высокий. Однако вы думаете, что предательство привело к тому, что мировая наука постепенно схлопнулась в «чёрный квадрат», потому что не стало соревнования между СССР и США.
– Сначала схлопнулась в «чёрный квадрат» наука в нашей стране. В США это научная индустрия – не «чёрный квадрат». Однако без соревнования роль науки понизилась – спорить не с кем. Но без развития науки не может быть развития новых технологий. А новые технологии нужны всегда и при любом общественном строе.
Через «чёрный квадрат» – в третье измерение
– Возвращаемся к теме прорывных направлений... Говорит ли вам ваша научная интуиция, что можно победить гравитационные волны, оседлать их?
– По научной квалификации я далёк от этого, и мне, конечно, трудно оценить конкретно, но я могу сказать следующую вещь. Последняя Нобелевская премия присуждена за гравитационные волны. А это, между прочим, показатель.
– Будем надеяться что «чёрный квадрат» – ересь, которая развеется. И вернёмся к микроэлектронике. На днях выступал министр Денис Мантуров и сказал, что мы находимся на пороге полного импортозамещения по микроэлектронике как для оборонных нужд, так и для гражданских. Мы действительно близки к этому?
– У нас был Зеленоград. Теперь там целый ряд предприятий приватизирован. Зеленоград – это уже сфера Евтушенкова, а что он делает со своей АФК «Система» на зеленоградских предприятиях, я вам не могу сказать. Но от наукограда осталось очень немного. Славу богу, остался «Микрон», который возглавляет прекрасный специалист в области микроэлектроники Геннадий Яковлевич Красников. Академик Красников – мой близкий товарищ. Пока «Микрон» работает, у нас есть собственная микроэлектроника. При этом говорить о том, что мы полностью решаем проблему импортозамещения, нельзя.
Простите, но сегодня то, что героически делает Красников, соответствует вчерашнему уровню мировой микроэлектроники. Но и не позавчерашнему. Ведь как развивались кремниевые интегральные схемы в начале 1970-х? Путём уменьшения размера и увеличения компонентов. На одной кремниевой интегральной схеме – порядка нескольких тысяч транзисторов.
Сегодня размер интегральной схемы тот же, но на ней уже миллиард транзисторов. Мы делаем это за счёт уменьшения размера одного транзистора в пределах 15–20 нанометров.
– Это у нас в России?
– Нет, это в мире, и пока это предел. У нас, если мне не изменяет память, 65 нанометров, причём в опытном производстве. А что дальше? Мы приходим к критическому размеру одного транзистора и предельной плотности компонентов в схеме. Но и на этом мы остановиться не можем. Что сегодня интегральная схема – плоскость? Но есть третье измерение. Это использование оптических СВЧ-сигналов и гетероструктур.
– Это как раз то, чем вы занимаетесь?
– Это то, для чего я создавал Университет нанотехнологий, и одна из наиболее мощных компонент там – это Центр молекулярной эпитаксии. А это уже технология молекулярных пучков, в которых мы можем получать сложнейшие гетероструктуры с оптическими, оптоэлектронными, СВЧ-каналами.
Следующий этап развития микроэлектроники – переход в наноразмер, этот переход возможен с использованием третьего измерения. Я понимал это ещё 50 лет назад. Мы и технологии молекулярной эпитаксии развивали в стране, у нас появлялись машины собственного изготовления. Но всё уничтожено. Кстати, и в мире это уничтожалось, но путём конкуренции разных компаний друг с другом. И мы могли бы конкурировать, потому что в Зеленограде создавали вполне конкурентный продукт. Сегодня в мире 2 компании могут выпускать машины молекулярной эпитаксии: одна – в США, вторая – во Франции. Мой центр имеет 2 американские и 4 французские машины.
– А своих нет…
– И в ближайшее время не будет. Сейчас нужно просто использовать потенциал какой есть, потому что сегодня «публика» развивает то, на чём может заработать.
– Жорес Иванович, 8 марта президент показал какую-то машину и сказал, что это боевой лазер. Может, это результат советского наследия, где мы были впереди в области создания лазерного оружия? Хотя я не про оружие, я вообще про лазеры, их энергетическую накачку, про взрывы боевых лазеров, расположенных в космосе.
– Я опять буду несправедлив, но лазерная техника будет развиваться за счёт полупроводниковых лазеров. Потому что полупроводниковые лазеры одновременно дают возможность создания очень мощных лазеров, включая лазерное оружие, и могут быть использованы в микро- и наноэлектронике. Это, как говорится, уникальные технологии и уникальная физика, в которой мы были лидерами и ещё сохраняем целый ряд позиций. И с нами по-прежнему считаются в мире.
Сталинская или Нобелевская…
– Насколько ещё хватит той советской научно-технической базы, чтобы просто работать научным организациям? Не говоря уж о достижении вершин, за которые присуждаются высшие премии, мировые или государственные.
– Наука развивается в стране, когда она востребована экономикой и обществом. Тогда появляются и нобелевские лауреаты. У нас до 1954–1955 года на Нобелевские премии не выдвигали вообще никого. Будем так говорить, что товарищ Сталин считал, что его премии важнее, чем Нобелевские. Первую Нобелевскую премию мы получили в 1956 году. Николай Николаевич Семёнов стал лауреатом в области химии. Затем в общем-то за короткий срок в 1960-е и 1970-е годы премии удостоились Ландау, Басов и Прохоров. В 1975-м была премия по экономике Леонида Витальевича Канторовича, в 1978 году наградили Петра Леонидовича Капицу. То есть у нас появился большой отряд нобелевских лауреатов.
Затем 22 года никого не было, хотя я знаю, что меня выдвигать начали довольно рано. И вообще присуждение Нобелевской премии мне – это демонстрация того, что мы обогнали американцев где-то в 1970-е годы. Она присуждена вашему покорному слуге за результаты, которые получены в 1967–1969 годах. Затем ещё награждались Гинзбург и Абрикосов.
Между прочим, огромную роль в том, что мы с вами сейчас разговариваем, и в том, что вообще не произошло ядерного нападения на Советский Союз, сыграло создание в нашей стране сначала атомной, а потом водородной бомбы. Мы говорим об Андрее Дмитриевиче Сахарове, его «сахаровской слойке». Конечно, в 1952 году американцы взорвали устройство, эквивалентное водородной бомбе, раньше нас на один год. Но оно не могло быть бомбой. Это был 2-этажный дом и мощность 10 килотонн. То, что мы взорвали в 1953 году – ту самую «сахаровскую слойку», – 400 килотонн, с возможной предельной мощностью все 500.
Следующий этап – это термоядерная бомба. Мы взорвали её на Новой Земле в 1961 году. Это широко известно. И это был кошмар мощностью 50 мегатонн, ударная волна от неё обошла Землю несколько раз, окна в Мурманске вылетали. Так мы сохранили мир на земле.
– Чего нам больше бояться – создания нового смертоносного оружия или реформы РАН?
– Реформой Академии наук мы нанесли мощный удар по науке в России и по возможности её развития. Я с самого начала был категорически против и об этом писал. Более того, говорил Владимиру Владимировичу. Мне казалось, что он это воспринимает. В итоге оказалось, что нет. Она была принята в ГД сначала в первом чтении в июле 2013 года и окончательно – в сентябре 2013-го. Я не смог организовать её провал, когда большинство в Думе принадлежит «Единой России».
Я отдал всю свою жизнь науке, я стал заниматься наукой и исследованием полупроводников на 3-м курсе института. Это было в конце 1949 года. На сегодня мой стаж на этом поприще – около 70 лет.
Наука, какой она была в советское время. Была наука в промышленности, она довольно мощно поддерживалась в вузах. Плюс Академия наук. В вузе, чтобы вести научные исследования, – существовал хоздоговор с промышленностью. Если нет высокотехнологичной промышленности, которая нуждается в науке, не будет и науки в вузах. В 1990-е годы, разрушив высокотехнологичную промышленную базу, проведя «реформу» выделения России и других республик из СССР, мы вообще ликвидировали высокотехнологичные отрасли. А это значит, что отраслевая наука исчезла совсем. Формально мы сохранили науку только в Академии наук. Ей тоже нужны деньги, и у неё тоже масса проблем. Но академические институты, их направления исследований – всё это было сохранено. Пусть и в федеральном бюджете денег сегодня мало. Но мы становимся богаче, получать будем больше. Для развития страны нам нужно возрождать высокотехнологичные отрасли промышленности. Для этого мы и сохранили науку в Академии наук. И её ликвидация – это непоправимый удар.
Голос сверху и голос свыше
– У вас есть объяснение тому, что произошло? Возможно, неких людей не приняли в академики РАН, не проголосовали за них?
– Это широко известно. Это мой старый приятель, я его хорошо знаю, Миша Ковальчук. В своё время он был замдиректора Института кристаллографии, потом стал директором. Он хороший учёный, стал членом-корреспондентом РАН. Я нанотехнологиями занимаюсь где-то с 1953 года. И Миша стал ими заниматься. Я давно понял, какую роль он играет. Вскоре он перешёл в Курчатовский институт, стал директором. Президентом там Женя Велихов, мой старый приятель, известный учёный. Скоро появилось письмо, подписанное Бегловым и Поллыевой, адресованное В. Путину, о том, что в Академии наук нужно создать отделение нанотехнологии.
Это письмо Путин расписал Осипову – президенту Академии наук. Осипов направил его мне. Я – вице-президент РАН, по предмету к этому ближе всего. Я сказал Юрию Сергеевичу, что, для того чтобы создавать новое отделение, мы должны менять устав Академии наук. Это тяжёлое, сложное мероприятие. С другой стороны, резолюцию президента страны мы должны выполнять.
Поэтому у меня было простое предложение: мы имеем отделение информатики и вычислительной техники, созданное, если мне не изменяет память, в начале 1970-х годов. Давайте, вместо того что написано, мы переименуем отделение информатики и вычислительной техники в отделение информационных и нанотехнологий. Переименование существующего отделения не требует изменения устава, мы можем сделать это решением президиума РАН.
Для того чтобы в академии всё было в порядке, я перешёл из отделения общей физики и астрономии во вновь переименованное отделение. Мы сделали важную и полезную вещь. Получили большое количество вакансий в возглавляемую мною секцию нанотехнологий, а часть вакансий отдали в отделение общей физики и астрономии, в химическое отделение. Михаил Ковальчук был выдвинут нашим отделением в академики.
Можно рассуждать обо всём, о чём угодно. Но я считал, что его нужно выбирать академиком. Мы выдвинули его с запасом. Но дальше, чтобы он стал академиком, он должен был пройти утверждение общим собранием РАН. А оно провалило его с большим треском. Ему не хватило не 3–4 голосов, а целых 200, половины! Не берусь дальше ничего говорить, но этого не нужно было делать. Нужно было избрать его академиком обязательно. О его кандидатуре на пост президента РАН можно выступать и за, и против, но это совсем другая тема и проблема.
– Он мог выдвинуть свою программу. С ней можно было спорить. И не факт, что она была бы слабой и плохой.
– Я не берусь утверждать, что нам таким образом отомстили, но это было недальновидное решение. К сожалению, предложение о реформе РАН было внесено министром науки и образования Ливановым, вообще опытным человеком. Он имел кафедру в МИСиС. Он окончил аспирантуру под руководством Абрикосова, нобелевского лауреата. Когда Алёша уехал, Ливанов сначала стал завкафедрой, потом ректором, потом министром.
С точки зрения своего уровня он вполне для этого годился. С другой стороны, это ужасная наша беда ещё с советских времён, народ боится выступить против, если инициатива исходит сверху. В итоге Ливанов внёс предложение вместе с Дмитрием Анатольевичем или от его имени по реформе Академии наук. Я ему тогда говорил, что так делать нельзя.
Фурсенко мне тоже звонил и просил, чтобы я поддержал это предложение. Я сказал, что сделать этого не могу. И выступил сразу против.
Что интересно. Я стал директором Физико-технического института в начале 1987 года. Выбрал себе молодых энергичных замов, Андрея Александровича Фурсенко и Юрия Валентиновича Ковальчука, брата Михаила Ковальчука. Да – они мои заместители и мои воспитанники.
- Вот откуда ноги растут…
– Они были абсолютно нормальные ребята. В то время сверху шло развитие науки, и они выполняли то, что нужно. Но потом, когда я, как говорится, остался на своих позициях, эти ребята, когда прошли 90-е годы, свою позицию изменили.
– Тогда многие изменили свои позиции. Жорес Иванович, я учился в Московском авиационном институте. Курс высшей математики читал профессор Феликс Зигель. Оказалось, в то время – это были 1970-е годы – он был председателем общества уфологов и, будучи крупным учёным, верил в существование инопланетян. Вы верите в иноземный разум и его присутствие у нас на Земле?
– Я не знаю, как у нас на Земле, но я не отрицаю возможности этого.
– Вы не чувствовали, когда занимались созданием интегральных схем, что вам кто-то помогает? Говорят, что в США все технологические прорывы связаны как раз с 51?й зоной, в районе которой разбились инопланетяне. И они распотрошили как «зелёных человечков», так и их корабль.
– Нет, это трёп. В США наиболее крупные открытия связаны как раз с тем, что говорил Хекман. О том, что научно-технологический прогресс существовал благодаря соревнованию СССР и США.
Когда я бывал в Америке, я видел, как американцы боготворили Мстислава Келдыша, потому что в наших отношениях с американцами огромную роль играла квалификация с обеих сторон. Для меня среди американских учёных это Джон Бардин, в будущем дважды нобелевский лауреат, или мой старый приятель Ник Холоньяк, который делал то же, что и я, после меня, но который всё соображал. Мы обсуждали с ним многие вещи. Как сказал Хекман, между нами было не просто соревнование. Мы, научные лидеры мира, действительно понимали, что для мира нам нужно работать вместе.
Из газеты "АРГУМЕНТЫ НЕДЕЛИ"
Читайте и выписывайте газеты АРГУМЕНТЫ НЕДЕЛИ, СОВЕТСКАЯ РОССИЯ, ПРАВДА и вам будет интересно самому и вашему СОБЕСЕДНИКУ !
Инфо. Центр Сосновоборского отделения КПРФ
